Дискуссия на троих

Автор: Вениамин Африканов

У Серёги Касьянова жена угодила в больницу с диабетической комой аккурат пятого марта, и Серёга остался один. На самом деле это не Лиду, а его должна была накрыть какая-нибудь кома, потому что к своим шестидесяти он накопил столько икебан разных болячек, что когда, по случаю подозрения на цирроз печени, сдал кровь из вены, врач, посмотревший анализы, посоветовал ему немедленно ложиться в больницу, а помощница врача, молодая язва, пошутила: «Неужели будем лечить? Или пусть живет?» (Этот выверт очень разозлил Касьянова, и, придя домой, он первым делом влил в себя любимое лекарство под названием «Журавли», бормоча со злобой: «Цырросс! Хрен вам, а не цыррос!»).

С чего у Лиды вдруг появился диабет, он не мог взять в толк: не пила, не курила, сидела на диете… Ну да, нервничала много – всё, из-за него, конечно, особенно когда он являлся домой в дупель трезвый, мыча и падая. Хотя, конечно, работа у нее была нервная: быть нянькой детей олигархов – это с ума сойдешь. (Серега называл олигархами всех, у кого, по его представлениям, было сто миллионов долларов – сумма, которую вообразить невозможно). Конечно, бабки ей платили приличные, больше, чем ему на фирме, где ответственности было не меньше – попробуй не уследи за работой всех технических средств, от туалетов до лифтов… башку потеряешь, оторвут вместе с яйцами.

Серега знал, что диабет – это когда в крови сахар. Откуда он берется и почему плохо, когда в крови сахар, – Серега не понимал, смутно подозревая, что всё это бабские штучки-дрючки. Но сомнения, пришедшие с принятием двух стаканов, почему-то все больше грызли его – где-то в районе переносицы, и тогда он решил побеспокоить соседей по этажу, один из которых был ученый, доцент и кандидат каких-то наук, а другой работал в аптеке. Беспокоить их стоило еще и потому, что у него водка кончилась, а у них вполне могла быть, и не только водка, но и виски, и даже французский коньяк, которого Серёга в общем-то терпеть не мог, пил морщась и ругал одеколоном. Но уважал.

Он позвонил сначала доценту, тот долго что-то блеял, типа понедельник, работы много, то-сё, потом мозги у него настроились по нормальной программе, и он сказал, что заглянет на минутку. Эту «минутку» Серега знал отлично и поэтому, закурив от радости «Яву», позвонил аптекарю. Тот, как всегда, не кочевряжился и сразу спросил, что прихватить с собой. Да что тебе нравится самому, то и прихватывай, сказал Серега, потому что знал: Михалыч фигню всякую не пьет, мужик серьезный.

К восьми вечера они собрались. Доцент Юра принес по ноль пять «Белого аиста» и «Журавлей» (умный!) да полтора литра «Новотерской», запивать; Михалыч приволок, наоборот, «Белую лошадь» и дюжину котлет, которые сам сделал и пожарил только что, они еще горячие были, и дух от них шел умопомрачительный. Короче, начало предвещало вечер интересный и даже плодотворный.
О хозяйке никто не заговаривал, как будто она померла или уехала в другой город погостить у родственников. Просто разлили кто что любил и поехали.

Сначала беседа нащупывала свой направляющий нерв и крутилась вокруг обычной чепухи: погода, футбол, курсы евро-доллара, рухнет рубль или будет продолжать болтаться, как это… типа поплавок на волне.

О главном событии не заикались, деликатничали. Ну, выборы. Которые не выборы. Ну, выбрали… кого надо. Кого надо кому-то выбрать было. Серега всегда колебался – или за Жириновского, или за Зюганова. Интеллигенты фиговы были, конечно, за Явлинского, но того бортанули, и они…

– Что, мужики, – не выдержал Серега. – Голосовать-то ходили?

Мужики помотали головами. Не ходили.

– А чё так?

– А толку? – Доцент Юра плеснул себе виски и задумчиво сказал:

– Голосуй не голосуй, все равно получишь… фиг.

Последнее слово он произнес почему-то шепотом.

– И не будем об этом… Кстати, коллеги, сегодня день смерти тирана. За это надо выпить. Поехали! Чтоб ему там пусто было.

Серега поморгал, пытаясь понять, о чем речь, не понял и чокнулся со всеми.

Наливалось, пилось, закусывалось – всё как положено, нормально. Договорились, что погода хреновая, футбол еще хуже, на доллары и евро плевать, рублю деваться некуда, рухнет обязательно. Наконец, на третьем часу балдения Сереге удалось уловить момент, и он выступил с речью: «Ну вы, акадэмики хреновы, вы дадите мне ответ, объясните пупулярно, што за зверь такой коварный, по названью диабет?»
Стихи сложились как-то сами собой, нечаянно, хотя его гости знали: Серега мог выдать иногда импровизацию строк на двадцать, легко. И не сказать, чтобы совсем бездарных. Откуда что бралось.

«Акадэмики» дернулись было оба объяснять, но громкостью голоса аптекарь перевел стрелку на себя и, сказав ученому «Ша!», стал преувеличенно уверенным тоном растолковывать причины, возможные опасности, лечение болезни, диеты… Короче, Серега офигел от обилия информации. Единственное, что он понял, – это то, что ему проклятый диабет светит однозначно. А чего не понял – почему при таких глубоких познаниях Михалыч жрёт виски как лошадь и ест что попало: не боится диабета или думает, что раз он аптекарь, то от любой болезни вылечится? С этого вопроса его и начался серьезный разговор. Михалыч вдруг рассвирепел и пошел крыть российскую действительность, олигархический режим, тупость населения, которое набивает животы вредной гадостью и отказывается вести здоровый образ жизни, политику правительства, идиотизм и баблолюбие думских депутатов…

Серега и доцент Юра внимательно слушали аптекаря, одобрительно мычали и кивали головами, не забывая наливать, чокаться и выпивать. При этом каждый нетерпеливо ждал, когда в извержении хулы на власть появится хотя бы малюсенькая щелочка, в которую можно будет протиснуть и свою капельку яда. Но Михалыч уже забыл про коньяк, закуску, сигареты и, размахивая вилкой, ораторствовал, громко и сумбурно:

– Да вы чё, парни! Да тут не только пить, тут спиться можно, как нечего делать! У нас же практицки нет своей фармакологии, вы поняли? И фармацевтика в полной жопе. Мы же всё практицки тащим с этого зажравшегося Запада, вы поняли? Или, наоборот, гоним свой фальшак, суконно-посконный. Половина, если не больше, препаратов – фальшивые, а? вы поняли? поддельные! Людей травят – подонки! и гребут на этом бабло, дичайшее бабло! Вы поняли? А на людей им насрать с высокой колокольни! Ну, как это понять? Это что ж за люди? Или нелюди? Откуда они берутся, а? Я вас спрашиваю!

Слушателям показалось, что вот наконец мелькнула возможность встрять, отвечая на вопросы, как если бы эти вопросы не были риторическими, и оба что-то крякнули, но Михалыч уже разошелся не на шутку.

– Их нормальные матери родят или шлюхи безмозглые? Кто их воспитывает? Они в школе учились или собак по улицам гоняли? А менты? Они ловят этих уродов – зачем? А чтобы слупить с них опять же это проклятое бабло!.. Я кажинный день на проверку даю препараты, это… типа сомнительного происхождения, вы поняли? Десятками! И каждый раз уста… устанавливают, что они признаются поддельными, вы поняли? изымаются все поступления, а потом приходят новые, и опять все то же самое – ну это как? Чё делать, мужики? Я вас спрашиваю – чё делать?

Наконец-то мужикам подфартило, и они бросились было отвечать на животрепещущий вопрос – сразу оба, но получилась словесная толкотня, и доцент, как наиболее шустрый по части элоквенции, очень быстро перекрыл кислород Серегиной риторике, заговорив быстро, несмотря на икоту.

– Чё делать, чё делать! – Об…(ик!) щество «Народную волю» надо создавать, вот что (ик!) делать. Стрелять надо гадов, которые травят народ. И ментов продажных. И чиновников, обозре.. оборзевших от все… все, этой, дозволенности. И сук-олигархов, которые делают себе миллиарды… не по чину. В смысле – не по уму. Наглые суки. И бесс…(ик!) бесстыжие. Народная воля! Черный передел! Земля и воля! Анархия – мать порядка! Вот что делать!

И доцент Юра уронил голову в задумчивой тоске. Или в тоскливой задумчивости. Аптекарь Михалыч смотрел на него, скептически выгнув дугой губы.

Видя такое дело, Серега опрокинул стопку «журавлей», понюхал пустую вилку и заявил:

– Вы чё, мужики, офанарели? Это же… Это же примитивный терроризм. А? Надо весь народ подымать. Народ надо весь подымать – я вам говорю! Коммунистическую революцию делать. Поняли? Вы кто? Вшивая интеллигенция. Правильно? Правильно. А мы кто? А мы народ. Работяги. Нам нечего терять, кроме этих… как его…

– Цепей, – подсказал Михалыч.

– Я и говорю – цепей! – недовольно выкрикнул Серега. – Восстание – и вся власть рабочим и крестьянам. У кого в руках власть, тому и прёт масть. А вы что? Вам только свергать, убивать, права качать, всякие деменструации устраивать. Вы не можете вот так – сразу, к бениной матери всё, и крышка!

– Ты, это… сам давно работягой стал? – поднял голову доцент Юра. – Тебя же вроде на инженера учили. И должность у тебя инженерская.
Он немного протрезвел. И смотрел исподлобья на Серегу.

– Ты мне мозги не пудри. Инженер – тоже работяга. Это те не книжки читать про всякую…

– Что ты понимаешь в книжках? – сердито перебил его доцент.

– Ты чё? Ты чё хочешь сказать? что я дебил? – Серега злобно прищурил глаза и в упор уставился на доцента Юру.

– Ты, Серега, хуже, чем дебил. Ты грамотный технарь, у тебя руки растут откуда надо, ты даже стихи можешь сочинять, а ты при этом сталинист и антисемит.

– Да пошел ты! Папы Йоси не хватает сейчас однозначно! При нем порядок был. А щас… Раньше бы Лидку увезли в больницу, я бы не переживал. А щас душа переворачивается – как она там? Завтра поеду узнавать и все бабки с собой возьму – тому дай, этому дай. Когда такое было? При Сталине такое было? А? Не было. А насчет евреев… хм! Так оно и так видно, без очков: кругом они одни, куда ни плюнь… В радио плюнь – они. В телек плюнь – они. Любую газету открой – на каждой странице – кто? Они. Я не антисемит, не надо. Я антижидист. Я не против ихней расы, мне противны их мордасы. Не, я не то хотел… Я ненавижу их жидко-вонючий либерализм, вот что! Вы меня поняли? Стране нужен порядок, а они проповедуют бардак. Это, по-вашему, правильно? Это неправильно. Это очень неправильно. А им нужен бардак, потому как в нем легче ловятся ихние любимые йеврики и долларики. Во-от! Вот в чем все дело…

И Серега стал перебирать пустые бутылки. Все было выпито. Юра то ли спал, то ли думу какую думал с поникшей головой и закрытыми глазами.
Михалыч осоловело и тупо смотрел на хозяина квартиры, как будто хотел что-то спросить, но не мог сообразить – что именно.

– Хлопцы… братцы… господа… товарищи, – заговорил, изображая недоумение, Серега, – што такое, я штой-то не пойму… у нас всё? Больше нету?

Доцент внимательно посмотрел на Серегу и, почесав выпяченный подбородок, хмыкнул и сделал неопределенный жест рукой.

– Ща буит, не бзди.

Вихляя всем телом и держась за спинку стула, он встал и неуверенно пошел в сторону двери. Серега с надеждой и ненавистью смотрел ему в спину. «Доценты ложат документы в портфели» – почему-то вдруг пришла в голову неизвестно откуда дурацкая фраза. Он не мог определиться: то ли хотелось выпить еще, то ли уже не хотелось; чувствовал внутри себя непонятную растерянность и в то же время желание набить кому-нибудь морду.

Михалыч спал, аккуратно положив голову на стол между тарелок.

Серега смотрел на его плешь, окруженную пучками вздыбленных полуседых волос, и у него возникла странная фантазия – шарахнуть по этой плеши бутылкой. Он усмехнулся этой фантазии и сел. А куда делся наш кандидат, скользнул по подкорке вопрос. И что это он говорил про пятое марта, про какого-то тирана?

Доцент вернулся с бутылкой конька «Лезгинка».

Аптекарь прямо как почуял продолжение приятного вечера. Поднял взлохмаченную голову и тяжело вздохнул, увидев, как в его стакан льется коричневатая жидкость.

– За что пьем?

– За смерть тирана, – сказал доцент.

Серега обвел всех мутными глазами.

– Я не понял, граждане ученые, кого вы имеете в виду. Этого, нашего, что ли?

– Этого, этого, – пробормотал Михалыч – Твоего любимого Йосю.

– Моего любимо… и…йосивиссари…оновича?

– Ну да, его самого.

– А при чем тут эти… длинно… динно… завры, тирранозавры, зверроящеры? – хмуро спросил Серега, когда-то начитавшийся про доисторический период.

– При том, что твой кумир был тиранозавром, – так же хмуро ответил аптекарь.

– Ну и что? – Серега сжал зубы и задвигал желваками. – И правильно! Зато воровства такого при нем не было! Мелкие воришки, гопники, сявки! А не олигархи, на которых пробы ставить негде! И менты не были такие продажные!

– Ага! И гэбня была честная!

– Да! Ошибались! Но честно ошибались! И никого не крышевали!.. Да чего ты, сука, понимаешь?!

Серега схватил бутылку с остатками коньяка и опустил ее на голову Михалыча. Бутылка разлетелась вдребезги. Аптекарь разинул рот, захрипел и рухнул со стула на пол.

Серега тупо уставился на нелепо скорчившегося аптекаря, вокруг головы которого расплывалась красная лужица. Доцент Юра поднялся со стула согнувшись, в глазах его стекленели непонимание и ужас.

– Ты что наделал?! Серега, мать твою! Ты что на-де-лаал!

Серега повернулся к доценту.

– И тебе, суке, туда же надо, – злобно сказал он и, взяв пустую тарелку из-под котлет, что есть силы шваркнул ею по голове доцента. Юра изумленно вытаращил глаза и упал, уронив стул.

И наступила тишина.

Касьянов не понимал, отчего его дружбаны лежат и не подают признаков жизни.

– Ну, ладно, хватит, это… придуряться. Поднимайтесь.

Справа от него лежал аптекарь Михалыч, слева – доцент Юра.

Серега вертел головой – направо, налево, опять направо, опять налево. Мужики лежали неподвижно и, кажется, не собирались подниматься.

– Вот вам и диабет, – смутно проговорил Серега, чувствуя, что пьян в дупель. Сел на стул и вроде как задумался. Но никаких мыслей в голове не было.