Воспитание по доктору Шпаку

Автор: Вениамин Африканов

Когда я был маленький, я часто болел зимой, потому что мама и бабушка вечно кутали меня в сто одежек, – конечно, чтобы я не замерз и не простудился. А я был мальчик общительный, меня тянуло на улицу, к ребятам, и я носился с ними как оглашенный по сугробам, вываливаясь весь в снегу, потом, конечно, стаскивал с себя толстое пальто, которое к тому же мешало быстро бегать, шапка моя ушанка вообще летала все время, и в валенки набивался снег…

Так что ангина, бронхит, воспаление легких и грипп дружили со мной от ноября до самого мая, когда уже и снега никакого не было… А в нашем доме жил доктор Шпак, тихий такой, сухощавый маленький старичок, который, кажется, никогда не болел и был одинаково румян летом и зимой. Он приходил к нам с черным саквояжиком, доставал стетоскоп и внимательно слушал мои хрипы и свисты, которые, наверное, только из пяток не раздавались. Потом доктор прописывал мне таблетки и микстуры, каждый раз одни и те же, хмурился и сквозь зубы печально и картаво говорил маме или бабушке: «Очень распущенная растет молодежь. Наказывать надо. Нас, помню, в большой строгости родители держали. В большо-ой строгости…»

Эти слова действовали на маму и бабушку, видимо, так же, как на их пап и мам действовали в свое время листовки с призывом немедленно свергнуть самодержавие: ужас и одновременно желание действовать не мешкая охватывали моих женщин, и лупка мне была бы обеспечена, если бы не мой страдальческий, почти обреченный вид, которым я спасался от ремня и словесных проработок.

Но все равно, пока я лежал – с банками или горчичниками, или с термометром под мышкой, – житья мне не было. Принеся мне горячего молока или так просто, сидя рядом, бабушка произносила длинные бессвязные речи примерно такого типа: «Я тебе, негоднику, сколько раз говорила – не носись как щенок беспородный, как кот угорелый, веди себя пристойно, ты не какая-нибудь шпана, ты мальчик из интеллигентной семьи. Папа обещал тебе коньки, но я не допущу таких дорогих и незаслуженных подарков, а в следующий раз, когда ты придешь опять с прогулки мокрый, как мышь, я тебе устрою хорошую порку, и Рейнгольда Адольфовича (такое выразительное имя было у доктора Шпака) больше приглашать не придется». Я не понимал смысла угрозы, заключенной в слове «не придется» – убить она меня собирается, что ли, но молчал и на всякий случай выдавливал из себя что-то наподобие стона. А что до порки, то порок было много, и я их не боялся. Потому что в конце концов результатом их было одно и то же: вызов доктора Шпака с его меланхолическими проповедями: «Что-то надо делать с молодежью. Очень их распустили. Семья забыла свои святе-ейшие обязанности. Строгость нужна… Послушание есть следствие справедливого наказания… Нас в детстве так не баловали». Я тихо ненавидел доктора. Самое же противное было то, как, произнеся свой монотонный спич, доктор аккуратно прятал свой аккуратный стетоскоп в черный аккуратный саквояжик и аккуратно убирал большую зеленую ассигнацию в большой аккуратный бумажник…

Я вырос, окончил институт, дослужился на заводе до главного инженера, женился, и у нас появились дети, мальчик и девочка, которых никто не кутал, но они тем не менее простужались, и мы с женой лечили их насморки, бронхиты, ангины и, конечно, разные другие болячки – отнюдь не простудного происхождения. Мы не могли понять, почему наши дети болеют, жена говорила: «Экология ни к черту, вот почему», я возражал, так как дети наших знакомых росли в той же самой экологии, но болели раз в году и то во время эпидемии гриппа. Мы досадовали на себя и на детей, ругались сами и ругали детей, орали на них из-за пустяков, дети плакали, мы раздражались еще больше, жена пила валерьянку и кричала, что сил у нее уже нет и что она сойдет с ума, тем более, что быть в школе завучем и приходить вечером из одного сумасшедшего дома в другой – это слишком даже для человека с железными нервами, а у нее нервы уже как гнилые нитки. Тогда я начинал кричать, что у меня нервная система тоже не из металлоконструкций и должность главного инженера не такая спокойная должность, как думает жена (конечно, ничего подобного жена не думала), и скоро у меня будет инсульт или инфаркт.

Тем временем дети подрастали, я стал замечать, что их интересы все дальше уходят в сторону от школьных занятий, книг они не читают, а все больше увлекаются магнитофоном, слушают «битлов», ансамбли «Бони-М», «АББА», песни Высоцкого, байки Жванецкого… На мои брюзгливые и мамины громовые увещевания, угрозы, пророчества дети отвечали мрачным презрением и все чаще уходили из дому к друзьям, о которых мы с женой ничего не знали, кроме того, что они «клевые чуваки и чувихи». На работе у меня дела не ладились, тревожное ощущение, что вот-вот случится что-то ужасное, росло во мне с каждым днем, я стал много курить и раздражался уже по самому ничтожному поводу. Отношения в семье накалились так, что пожар мог вспыхнуть в любую минуту. И он вспыхнул.

…Жена кричала, что я своим гнилым либерализмом развратил детей, что надо было держать их в строгости, а не потакать их прихотям, что она не удивится, если дети (дочь училась в десятом классе, а сын на втором курсе института) станут уголовниками; она давилась рыданиями, заикалась, глаза ее горели безумием. Я кричал, что таких педагогов, как она, нельзя на пушечный выстрел подпускать к детям и вообще дисквалифицировать на фиг; сын кричал, что таких тиранов, как его родители, нет ни у кого, что ему осточертело наблюдать наши «разборки» и что он уходит из дому. Дочь кричала, что у всех родители как родители, а она ходит замухрышкой и ей стыдно появляться перед подругами в таком затрапезном виде, какой у нее по милости отца и матери… Наконец сын яростно хлопнул дверью, дочь за ним, жена заперлась в ванной и рыдала; я, как дикий зверь, ходил по кухне, курил сигарету за сигаретой и убеждал себя в том, что жизнь кончена и надо предпринять что-то решительное, но что именно – я не знал. Потом я почувствовал, как сердце стало дергаться и то замирать, то расширяться на всю грудную клетку, позвонил по «02», приехала «скорая», сделали кардиограмму и увезли меня на полтора месяца в больницу…

Перед выпиской я получил послание от жены, которая за пять недель ни разу не навестила меня и не справилась о моем здоровье. На тетрадном листке в клеточку было написано, что отныне я могу жить, как мне заблагорассудится и проявлять свой гнусный либерализм во всю меру и глубину своей беспринципности. Мне сообщили также, что сын женился на однокурснице и живет у ее родителей, которые обещают молодым в скором времени купить квартиру. Дочь, не закончив десятый класс, уехала в Киев и вышла там замуж за милиционера…

Потом мы разменяли нашу трехкомнатную квартиру, я ушел с завода и устроился в ЖЭКе техником-смотрителем. У меня появились новые друзья и увлечения, стало много времени для размышлений; я бросил курить, но стал гораздо чаще, чем до больницы, выпивать, – правда, не до потери пульса. Я все думал – как же так получилось, что жизнь пошла наперекосяк? Кто виноват? И что делать теперь? Вразумительного ответа я не находил…

Через три года я решил разыскать сына. Несмотря на сдержанный (если не сказать холодный) тон, каким сын говорил со мной по телефону, я все-таки напросился в гости, да еще и выведал, что у меня есть внуки, двое пацанов с разницей в полтора года. Купил в «Детском мире» игрушек и поехал. Разыскал дом в Теплом Стане, поднялся на лифте на восьмой этаж и с минуту не решался нажать кнопку звонка, потому что услышал за дверью сражение: визгливый женский голос яростно отчитывал кого-то, и я отчетливо слышал слова, знакомые до боли. «Я тебя не буду баловать, как отец!.. Я накажу тебя!.. Ты у меня узнаешь, как безобразничать!.. Мне надоели твои дурацкие простуды!..»

Громкий детский рев также напомнил мне уже почти забытое прошлое. Я потоптался у двери еще с минуту. Крики продолжались; время от времени их перебивали звуки глухого мужского голоса, бубнившего что-то невнятное. Наконец я решился. Повернулся и побежал по лестнице, хотя лифт работал исправно. Бежал и думал: может быть, существует какая-то вселенская тайна, может быть, сговор какой-то между силами природы и румяным тихим (и скорее всего, бессмертным) доктором; может быть, так нужно кому-то – чтобы дети болели и чтобы за это их ругали и наказывали? И чтобы родители не давали житья ни себе, ни детям…

По дороге домой я купил бутылку водки…